Сохранившие голос эпохи

В Сочельник девятьсот четвертого года от Рождества Христова, возле ресторана «Золотой якорь», что гостеприимно светил сквозь малинового бархата шторы огнями люстр и бра, топтались по свежевыпавшему снегу трое грузчиков и о чем-то оживленно спорили, одновременно прислушиваясь к звукам, долетавшим из шикарной, по их меркам, ресторации.

– Бачишь? – спрашивал один, помоложе, своего седоусого собеседника.

– И шо? – лениво отвечал тот. – Цыганы поють. Цельный табор! А то я этих ромал не слышал? Попоют-попоють, а кошелечек твой як корова слизала!

– При чем тут мой кошелек! – горячился первый. – Ты мне поясни, откуда эти ромалы взялись? А? Ресторан закрыт был, когда мы энтот ящик с вокзалу привезли. Тяжелый, зараза! Хозяин двери отомкнул, мы поклажу занесли и… бачь, – кивнул он на окно, из-за которого, под звон гитар донеслось: «Очи чеор-р-рныя!!!» -– Откедова цыганы явились? Из ящику?

– Ящик, конечно, большой, – рассудительно поплевал на цигарку седоусый. – Но цыган в него вместить не можно. Разве какую цыганку, пофигуристей, – и собеседник описал в воздухе подобие гитары. – Или тебя, – окинул он взглядом широкоплечего парня, – только без сапог!

– А чего без сапог? Чего без сапог? – потеряв нить разговора, наступал на него молодой.

– Та размер у них большеватый, согнесси – они тебе нос и сломлють, – отозвался седоусый.

Не успел любознательный грузчик от большой обиды въехать тому в нос, как третий, самый спокойный, позвенел в кармане мелочью, полученной от хозяина «Золотого Якоря» за доставку таинственного груза, молча и решительно перешагнул через обложенный гранитной плиткой порог ресторации, обронив на ходу:

– Я щас…

Оторопевшие спорщики так и застыли на месте.

«Щас» длилось недолго.

Третий появился минут через пять, довольно закручивая ус и обдавая напарников ароматом только что выпитой «смородиновки».

– И шо там? – посунулись к нему оба.

– Эх вы, хуторяне! – процедил тот, неторопливо доставая из кармана шаровар кисет и ловко скручивая самокрутку. – Цыгане, табор… Машина то хитрая, хай ее грець? О! – ткнул он пальцем в подплывшее редкими зимними облаками небо и произнес по слогам. – Грамм-мох-вон! О как! И нияких цыган не надо – ставится на него черная такая тарелочка, на тарелочку – иголочка, и граммохвон поет себе и поет.

И, глядя на вытянувшиеся лица приятелей, весело рассмеялся:

– Хозяин молвил, це, хай ему грець, прогресс!

Так в станицу Крымскую, аккурат в рождественские праздники заявился прогресс в виде новомодного широкотрубного граммофона, к тому времени успевшего победоносно завоевать большинство стран мира и Европы.

Позже он, скорее всего, занял почетное место в одной из витрин зала краеведения Крымского краеведческого музея. Почему именно он? Да вещь очень дорогая и, судя по сохранившейся торговой марке, на которой ясно читается «Поставщик Двора Его Императорского Величества», выпущенная знаменитой фирмой «Циммерман». Эта фирма, созданная в 1876 году как производитель фортепиано, прославилась высоким качеством выпускаемых изделий и, к тому же, не чуралась иных новинок – таких, как пианолы (механические пианино), граммофоны, пластинки и даже ноты. Открыв свои торговые дома в Москве и Санкт-Петербурге, «Циммерман» протоптал себе дорожку к Царскому двору. Иметь дома либо в ресторациях граммофоны его фирмы считалось особым шиком.

А откуда он вообще взялся, этот граммофон? Был ли он первым в ряду изобретений, призванных сохранить для людей будущего голоса великих исполнителей и музыку, свойственную своему времени?

– Граммофон был далеко не первым изобретением человечества, – говорит главный хранитель фондов Крымского музея Наталия Беляк. – Первым звукозаписывающим устройством стал фонограф американского изобретателя Томаса Альвы Эдисона, – сумевшего запечатлеть строки из детской песни «У Мэри был барашек» на металлическом валике, покрытом слоем воска – глубинная запись, произведенная путем вдавливания, позволяла игле звукоснимателя воспроизводить частично искаженные звуки. Но, как по-детски радовались те, кому удалось приобрести далеко не дешевый фонограф Эдисона. Кстати, когда американец услышал об изобретении граммофона немецким умельцем Эмилем Берлинером в 1887 году, он только презрительно скривил губы, мол, нет у этого самого граммофона никакого будущего. А будущее было великое! Ведь Берлинер, в отличие от Эдисона, задумался о тиражировании записей и стал изготавливать первый носитель из круглой цинковой пластинки. В результате нескольких операций получившийся путем электролиза своеобразный медный «негатив» становился матрицей, с которой можно было штамповать огромное количество звуковоспроизводящей продукции.

Главной проблемой стал материал, на котором можно было печатать с помощью этой матрицы. Целлулоид – мягок, эбонит – хрупок и плохо поддается прессовке.

– В конце концов, – продолжает научный сотрудник Ольга Бородина. – Берлинер нашелся подходящий материал – щелок, основой для которого стали крылья экзотического жука, растворенные и смешанные с другими компонентами. Щелочные пластинки были сравнительно дешевыми и качественными, но чрезвычайно тяжелыми.Например, первая пластинка русских исполнителей цыганских романсов и народного хора под управлением С. Медведевой, записанная в 1898 году в Германии компанией «Эмиль Берлинер Граммофон», весила почти 800 граммов! К сожалению, в наших фондах подобных пластинок нет, самые старые датируются 40-50 годами прошлого века. И все равно они являются для нас бесценными, поскольку сохранили для потомков многое, являющееся сейчас золотым фондом музыкального наследия Советского Союза.

В начале ХХ века стал создаваться своеобразный мир любителей и коллекционеров звукозаписи, тем более, что отечественные производители давали для этого повод: уже в 1902 году в Риге заработали на полную мощность два завода «Граммофон» и «Зонофон». Всего же до начала Первой мировой войны в Российской империи существовало больше двадцати таких компаний, среди которых Русское акционерное общество граммофонов в Петербурге, руководимое знаменитым оперным певцом Н. Н. Фигнером. А в 1907 году в Москве открылась граммофонная фабрика прославленной французской фирмы «Братья Пате», давшая новый толчок отечественным производителям.

С 1910 года грампластинки уже были настолько популярны в самых широких кругах российского общества, что газетные репортеры начинали поговаривать, что патефоны скоро вытеснят со сцены профессиональных исполнителей. Из всех окон звучали оперные арии, романсы и цыганские мотивы, навевая мысли о прекрасном будущем. Те, кто их слушал, даже не подозревали о том, что вскоре грянет буря – Великая Октябрьская социалистическая революция.

– Большевики, взявшие власть, сразу же поняли, какое мощное оружие пропаганды попало к ним в руки! – улыбается Наталия Беляк. – И тут же национализировали все предприятия по выпуску грампластинок. Уже в 1919 году они передаются в ведение Центрального управления учета, распределения и распространения произведений печати (Центропечать), в котором создается специальный отдел «Советская пластинка».

Пластинки, произведенные в это время, были преимущественно агитационными, конкретного политического содержания, ведь граммофоны или патефоны стояли в большинстве общественных зданий – красных клубах, избах-читальнях, казармах. И только в 1933 году, в связи с полной реорганизацией управления сложным хозяйством СССР, при Наркомтяжпроме создается Государственный трест граммофонно-пластиночной промышленности (Главпласттрест), занявшийся реконструкцией и развитием этой отрасли. В эти же годы обращается внимание на проблему сохранения звукового исторического наследия. Нарком просвещения Анатолий Луначарский, подавший идею создания Фоноархива, считал, что все то богатство, которое может быть обработано живой человеческой речью, включая сюда художественное чтение, исполнение ролей артистами и так далее, может быть запечатлено в таком архиве, считай, на века. Вот почему, конечно, дело создания такого архива является предметом огромной политической важности и огромной культурной значительности. Благодаря усилиям Луначарского, до нас дошли живые голоса не только советских вождей, но и Сергея Есенина, Александра Блока и сотен лучших представителей русской и советской культуры.

– Патефон становился привычным в быту советских людей, таким, как красные лозунги на улицах или же очереди в магазинах, – вступает в разговор научный сотрудник Анастасия Собещакина. – Полки магазинов стали заполнять стройные ряды пластинок, пока еще в неброской упаковке. Но для неизбалованного потребителя и они были желанными, поскольку помогали услышать своих любимцев: Собинова, Русланову, Утесова. Не обошлось при этом без создания определенного стереотипа, мол, часть пластинок ориентируется на «низкопробный вкус, мещанские, обывательские запросы». При этом критики забывали о том, что основная масса советских людей не воспитана, к сожалению, на образцах лучшей мировой классики и для нее «Ландыши» в исполнении Гелены Великановой были гораздо ближе, чем растиражированные песни о роли партии и комсомола.

В 60-е годы стали пробиваться ростки свободомыслия в звукозаписи. Так называемые пластинки «на костях», основой для которых становились старые рентгеновские снимки. Прокручиваемые на домашних проигрывателях они знакомили молодежную аудиторию с новинками западной эстрадной популярной музыки. Тогда же стали проникать с тургруппами и теми, кто имел возможность часто бывать за рубежом, так называемые «фирменные пласты» наиболее известных групп, таких, как «Битлз», «Роллинг Стоунз», «Урия Гип», более известной среди начинающих меломанов, как «Юрайя Хип». И эти пластинки стали перевешивать (многократно!) многомиллионные тиражи знаменитой «Апрелевки», чьей продукцией были забиты все магазины страны. Новизна!

Чего греха таить, я и сам немало воскресных дней проводил на толкучках Свердловска и Челябинска, выискивая для своей коллекции упакованные в красочные конверты диски группы «Йес». Некоторые подобные пластинки, сданные нам жителями Крымска, хранятся в наших основных фондах. Они стали малой частичкой истории, которую начинал невзрачный на вид восковой валик, прохрипевший в изогнутый трубу фонографа песенку о Мэри и ее барашке.

Шло время. Примитивные моно- и стереопроигрыватели сменялись на все более совершенные, а затем, с разрушением Советского Союза, в страну хлынул девятый вал компакт-дисков, который, казалось, навсегда смыл старый добрый «винил»…

Но жив, оказывается, курилка! Звукозаписывающие компании и меломаны мира посчитали, что записи на компакт-дисках слишком стерильны, лишаются той прелести несовершенного, чем обладали пластинки двадцатого века, и в музыкальные магазины опять стали поступать привычные нашему поколению «диски-гиганты» в таких же красочных конвертах. И уже новое поколение выбирает для себя музыку и исполнителей, близких их пониманию окружающего мира.

Что ж, остается только вспомнить библейского Экклезиаста, который еще нашим далеким предкам говорил о том, что все возвращается на круги своя. В нашем случае – на поблескивающие свежей параллельной нарезкой круги черных виниловых граммофонных пластинок.

Александр ЛИПИН.